П.Г. Корнеев

У истоков лингвистического осмысления проблемы отношений языка и мышления. А.А. Потебня.

Когда мы говорим о каком-либо крупном ученом, то прежде всего стараемся представить те открытия, которые он сделал в науке, те проблемы, которые решил, не понимая, что сила и гениальность ученого не в решении проблемы, а в ее обозначении, в ее нахождении. Новое слово в науке – это постановка новых вопросов. Основная задача современной науки, как, впрочем, и науки во все времена,  заключается в том, чтобы увидеть новые проблемы, обратить внимание на новые аспекты действительности. Правильно поставленный вопрос позволяет найти ответ. Точно сформулированная задача позволяет найти решение. Но иногда постановка той или иной проблемы невозможна в рамках определенной системы методов. Например, одни вопросы ставятся и решаются в  системоцентристском подходе, другие – в антропоцентризме. Только в антропоцентрической парадигме может рассматриваться проблема отношений языка и мышления. Попробуем это доказать. Определим понятие антропоцентризма. Современная метафора маятника изображает процесс научного поиска, склоняющегося то в сторону системоцентризма (систематизация накопленных знаний, т.н. «научная парадигма» по Т. Куну), то в сторону антропоцентризма (в этом случае имеющиеся знания уже не удовлетворяют исследователей – начинается процесс накопления фактического материала, поиск новых знаний, сопровождающийся взрывом многих существующих теорий, не выдерживающих напора противоречий, открываемых исследователями. Кун назвал это «научными революциями»). Антропоцентризм полон противоречий, поскольку стремится к целостному рассмотрению какой-либо проблемы. Это отличает его от системоцентристского подхода. Системный подход предполагает организацию знаний на определенном уровне (языка, литературного произведения и др.), внутри отдельной научной дисциплины, исследование направлено на решение какой-либо научной проблемы, что, однако, возможно только при бесконечном сужении предмета исследования. В результате, мы можем видеть систему взаимосвязанных единиц одного уровня. Но это не позволяет  рассматривать межуровневые отношения. Поэтому нельзя говорить о целостном представлении объекта в системоцентрической парадигме. В свою очередь, антропоцентричность характеризуется  целостностью рассмотрения проблемы в том смысле, что обращает свой взор именно на межуровневые отношения. Моделируя объект в его реальном проявлении, исследователь, работающий в рамках антропоцентрической парадигмы, стоит перед необходимостью в каждом отдельном случае учитывать всю совокупность связей между единицами различных уровней объективной действительности. И в этом случае, поставленная проблема становится неразрешимой. Невозможно решить то, что бесконечно. А множество аспектов рассмотрения того или иного объекта может бесконечно расширяться. Поэтому в рамках антропоцентризма проблему можно поставить, можно наметить пути ее решения, но не решить. Как было сказано выше, с каждым шагом на пути решения научной проблемы необходимо сужение предмета исследования. Все это приводит к тому, что современная наука чувствует острую необходимость разработки новых методов исследования, которые позволили бы расширить границы предмета исследования и при этом не остаться на уровне постановки проблемы. Это центральный вопрос антропоцентрического подхода.

Итак, сделаем некоторые обобщения. Антропоцентрический подход не является историческим этапом развития науки. Это форма постановки и решения проблем, некая призма, сквозь которую исследователь смотрит на объект. Каждый объект в данном случае представляется элементом, имеющим смысл только в целостной динамической системе (например, в человеке). Задача исследователя, таким образом, заключается в нахождении связей, установлении отношений между различными системами, являющимися, в свою очередь, объектами исследования отдельных научных дисциплин. Практически каждый крупный ученый, в этом случае, приходит к антропоцентрическому рассмотрению тех или иных проблем. Итак, мы вплотную подошли к рассмотрению отношений языка и мышления. Сама постановка данной проблемы свидетельствует об антропоцентричности подхода исследователя. Почему? Язык и мышление можно рассматривать только как единую динамическую систему. Если говорить о них как о двух системах, пусть даже взаимодействующих друг с другом, проблема превращается в псевдопроблему. Язык и мышление не взаимодействуют друг с другом, а творят друг друга в едином процессе самоорганизации. Изолированное  изучение языка в лингвистической науке или мышления в психологии не способно дать ответ на вопрос об их отношениях. Ответ, как это ни парадоксально, способен дать только правильно поставленный вопрос. Поэтому проблема определения отношений языка и мышления (или проблема сущности языкового мышления, а у Потебни уже и языкового сознания) начинается с поиска «правильных» вопросов. Впервые научно осмыслить их отношения пытается В. Гумбольдт и немецкая философия; в русской психологической традиции – Выготский; в русском языкознании – А.А. Потебня. Таким образом, начинается центростремительное движение трех наук – закладывается фундамент современной психолингвистики и когнитивной лингвистики.

Целью данной статьи является осмысление проблемы отношений языка и мышления на материале лингвистических работ Александра Афанасьевича Потебни. Уже на уровне определения ученым задач языкознания мы можем отметить особенность лингвистического рассмотрения данной проблемы. Задача языкознания, согласно Потебне, – «определить ту долю мысли, которая без членораздельного звука невозможна…» [Потебня 1989: 203], то есть, выражаясь современными терминами, языкознание должно изучать языковое сознание. И далее он пишет: «…есть известная доля мысли, невозможная без языка; язык есть орудие, вырабатывающее эту долю мысли и кладущее на нее свой отпечаток. Но разложение, анализ мысли именно в том и состоит, чтобы каждый раз, как она проявляется в речи, вычитать, отделять из нее то, что внесено в нее этим орудием» [Потебня 1989: 206]. Таким образом, намечаются дальние горизонты всего научного поиска исследователя-гуманитария – всестороннее изучение внутреннего мира человека, включающее языковое и неязыковое сознание. Но при этом лингвистический инструментарий позволяет изучать и моделировать лишь «мысль, невозможную без языка». Первое заблуждение, которое пытается преодолеть Потебня, – это стремление каждого лингвиста тем или иным образом решить вопрос происхождения языка. Проблема, неразрешимая даже сегодня. Потебня опровергает две гипотезы происхождения языка: сознательное изобретение и непосредственное создание языка богом. По поводу сознательного изобретения ученый пишет следующее: «В мысли о постепенном совершенствовании языков видно стремление низвести к возможно меньшим величинам все врожденное и сразу данное человеку; но это стремление, дурно направленное, привело к тому, что искомая величина, высокое развитие человека, принята за данную и уже готовую. При этом самый процесс искания оказывается излишним. Так, например, язык нужен для общества, для согласного течения дел, но он предполагает уже договор, следовательно, общество и согласие. Совершенствование мысли возможно только посредством ее сообщения, науки, поэзии, следовательно – слова; но слово возможно только тогда, когда мысль достигла совершенства уже и без него. Нет языка без понимания, но понимание возможно только посредством слов, незаменимых самою выразительною мимикой» [Потебня 1976: 39]. С другой стороны, гипотеза божественного происхождения языка оказывается несостоятельной даже в том случае, если отвлечься от вопроса о существовании самого бога: «Мудрость, дарованная вначале человеку безо всяких усилий с его стороны, а вместе нераздельные с нею высокие достоинства языка могли только забываться и растрачиваться в последующих странствованиях человека по земной юдоли. История языка должна быть историею его падения <…> Самое раздробление языков с точки зрения истории языка не может быть названо падением; оно не гибельно, а полезно, потому что, не устраняя возможности взаимного понимания, дает разносторонность общечеловеческой мысли. Притом медленность и правильность, с которою оно совершается, указывает на то, что искать для него мистического объяснения было бы так же неуместно, как, например, для изменений земной коры или атмосферы» [Потебня 1976: 41]. Таким образом, Потебня отвлекается от вечного вопроса о происхождении языка (ответить на него можно, лишь ответив на вопрос о происхождении самого человека) и обращается к не менее сложному (однако перспективному с точки зрения исследования) вопросу – отношения слова и мысли. Главное, что мы можем отметить, – безусловную роль языка в развитии сознания человека: «не следует…забывать, что уменье думать по-человечески, но без слов дается только словом, и что глухонемой без говорящих или выученных говорящими век оставался бы почти животным» [Потебня 1976: 161]; «язык есть необходимое условие мысли отдельного лица, даже в полном уединении, потому что понятие образуется только посредством слова, а без понятия невозможно истинное мышление» [Потебня 1976: 58]. Далее, развивая свою мысль, ученый приходит к идее, лежащей в основе современных коммуникативных направлений, то есть областей знания, изучающих коммуникативные процессы в обществе и само общество как систему коммуникаций: «однако в действительности язык развивается только в обществе, и притом не только потому, что человек есть всегда часть целого, к которому принадлежит, именно своего племени, народа, человечества, не только вследствие необходимости взаимного понимания как условия возможности общественных предприятий, но и потому, что человек понимает самого себя, только испытавши на других понятность своих слов» [Потебня 1976: 58]. Таким образом, в область исследования ученого входит пара «говорящий-слушающий», актуализирующая проблему интерпретации, а следовательно, и проблему развития значений: «внутренняя форма слова, произнесенного говорящим, дает направление мысли слушающего, но она только возбуждает этого последнего, дает только способ развития в нем значений, не назначая пределов его пониманию слова. Слово одинаково принадлежит и говорящему и слушающему, а потому значение его состоит не в том, что оно имеет определенный смысл для говорящего, а в том, что оно способно иметь смысл вообще. Только в силу того, что содержание слова способно расти, слово может быть средством понимать другого» [Потебня 1976: 180] Сила человеческой мысли, размышляет Потебня (имея ввиду «мысль, невозможную без языка», а точнее сам язык, лежащий в основе мыслительной деятельности), «не в том, что слово вызывает в сознании прежние восприятия (это возможно и без слов), а в том, как именно оно заставляет человека пользоваться сокровищами своего прошедшего» [Потебня 1976: 143]. Здесь Потебня в качестве основной конституирующей функции языка выделяет категоризующую способность. Отношения слова и мысли в данном случае представляют собой некую зависимость мысли от языковых категорий. Языковое сознание для лингвиста – это прежде всего языковые категории, отразившиеся в сознании. «Когда мы говорим, что слово «стол» означает вещь, а «стоит» – действие, этим мы указываем на то, что, по свойству нашего языка, каждая наша мысль распределяется по этим категориям вещи, действия, признака и проч., и как бы кто ни старался направить мысль не по этой колее, она принуждена идти по ней» [Потебня 1989: 204]. Определив форму выражения мысли и отметив способность слова развиваться, ученый обращается к поиску  причин изменчивости языка. В этом случае появляется необходимость выйти за пределы языка и обратиться к особенностям человеческой психики. Понятие апперцепции помогает Потебне осознать динамическую сущность языкового знака. «Апперцепция – везде, где данное восприятие дополняется и объясняется наличным хотя бы самым незначительным запасом других. Ребенок, например, только посредством апперцепции узнает, что у него болит именно рука. Такое знание предполагает уже в душе образ руки как предмета в пространстве; но этого еще мало: глядя на руку, я еще не знаю, что она именно болит, потому что зрение одинаково бесстрастно изображает и больное и здоровое место. Также недостаточно одного чувства боли, потому что из него одного никак не выведем знания, что болит рука. Непременно нужно, чтобы ощущение боли, имеющее определенное место независимо от нашего знания об этом, изменялось от прикосновения к больному месту, чтобы к этим впечатлениям осязания присоединилось изменение образа больного члена, сообщаемое зрением» [Потебня 1976: 125]. Таким образом, Потебня, в отличие от представителей исторического и сравнительного языкознания, рассматривает динамику языка не как результат каких-либо воздействий (следствие), а как необходимое составляющее адекватного языкового функционирования (причина).

Подведем итоги. Проблема отношений слова и мысли, или языка и мышления, практически неактуальная в лингвистике до Потебни, в трудах ученого обретает иной статус. Изучение языка становится средством познания мышления, моделирование которого в свою очередь необходимо для понимания функционирования и изменения языка. Таким образом, объективное исследование языка возможно только при создании модели целостной концептуальной системы, где слово лежит в основе образования понятия и поэтому является неотъемлемой частью мысли, в свою очередь оказывая «тормозящее» воздействие на функционирование мышления: «Хотя мы привыкли и безмолвному течению нашей мысли придавать форму речи, но, очевидно, и здесь последовательность во времени, в какой вяжутся между собою слова для наших представлений, есть только изображение отношений, уже прежде замеченных нами между их содержаниями; эта привычка ко внутренней речи, собственно, замедляет ход мысли, разлагая в последовательный ряд то, что первоначально было одновременным» [Потебня 1976: 134]. Эти слова позволяют наметить направление дальнейшего поиска в области отношений языка и мышления, а именно, исследование способов кодирования информации в сознании. В современных концепциях общераспространенным является положение о том, что информация в сознании хранится не в виде значений, фиксируемых словарями, а в виде некоего кода, отличного и от знаков языка и от образов сознания. Скорость комбинирования компонентов данного кода, возможно, и замедляется у Потебни «внутренней речью».

 

  1. Потебня А.А. Слово и миф. М., 1989.
  2. Потебня А.А. Эстетика и поэтика. М., 1976.